– Ты Верочку Полозкову читал?

Отвечаю:

– Да, что-то такое припоминаю.

Он говорит:

– Вот послушай,  у меня аудио сборник есть, она САМА читает!  – И запускает Верочку.  Звонким голосом, под музыку, Верочка рваными рифмами, по-маяковски, клеймит,  припечатывает офисный планктон. На хлеб его мажет! Поет гимн свободе выбора,  зовет на баррикады внутри себя гражданской войны.

– Удивительно,  как сильно,  как мощно.  Я, когда ее слушаю,  я каждый раз для себя что-то новое открываю. Удивительная поэтесса,  послушай.

Я говорю ему:

– N, я тебя понимаю прекрасно,  но у меня так не получится.  Ну, тоесть я уверен, что Полозкова пишет охуенные стихи, но у меня не получится нормально воспринимать ее поэзию.

– Почему?

– Ну потому что мы как-то сидим с Ининым в Артефаке.  Входит Верочка. С Ирой, кажется, Завалеевой. Мы потом все вместе еще пошли к Косте на кухню и там напились и Высоцкого пели под Костю и под гитару. Да, так мы давно не виделись, привет – привет.  Пиво там, еще пиво. Какие-то люди входят,  верочкины контакты.  Она с ними здоровается говорит: “Вот, ребята,  познакомьтесь,  – это Костя и Петя, мои бывшие друзья”. Поэтому-то  когда ты Верочку слушаешь – там мощь и сила, и безупречное владение языком.  А я когда ее слушаю, я… — ну,  – я ее вижу.

Но все хорошо,  скоростные поезда ходят часто,  я сразу же вернулся обратно,  и в тот же день вписался в хостел в районе Чаннинг.

Я люблю хостелы. В хостеле ты никому ничего не должнен.  В хостеле все – путешественники. В хостеле есть вайфай.  В хостеле можно сожрать утром клаб седвич и при этом клаб седвич будет минимально оттдавать китайской уличной шнягой. Минимально – лучшее, что можно ожидать от еды в Китае.  Это как воспоминание о вчерашней пьянке. Что делал – не помнишь.  Но почему-то стыдно. Ну вот,  с легкой смесью отвращения и стыда ты ешь свой клаб седвич за три с половиной евро, открываешь компьютер,  запускаешь программу, которая работает в обход  великого китайского фаервола и обнаруживаешь,  что в Европе все еще спят.  Можно без помех поработать.  Или погулять по городу. Или пообщаться с народом. Я на семь часов впереди всех. А семь часов это – уйма времени.  По утрам в Шанхае обычно ясное небо, которое к обеду затягивается легкой дымкой смога. Смог не особо сильный. Верный признак смога – не хочется курить.  Значит,  в воздухе все, что надо, уже имеется. И дышать приятно, и деньги экономит.

– Когда мне исполнилось  три года, — говорит Ребекка, — я поняла, что мои родители бесполезны.

Отлично сказано. Я делаю пометку у себя в записной книжке.  Ребекка – китаянка. Живет в том же хостеле, что и я.  Не говорит в какой комнате,  не дает мне номер телефона, да и зовут ее не Ребекка. Зато она целый день таскает меня по ресторанам и платит за такси.  Я ем все, что мне дают, грех жаловаться. Но факт остается фактом:  мое мнение о китайской еде с 26 декабря 2005 года изменилось. Ничего не поделать,  я набиваю рот  лапшой и стараюсь вовремя кивать. Мне изливают душу.

– Мой отец – размазня, — говорит Мегги, — у него нет целей в жизни,кроме как отравлять мне существование.

Сегодня Ребекка – Мегги.  Мне везет на людей с бардаком в голове,  но это – предел мечтаний! Ядерный взрыв.  Мне кажется, в Китае растет поколение с пиздецом в голове. Они образованы, они говорят на нескольких языках. Но в мире вокруг них слишком много вещей, которые не поддаются объяснению. И не у кого спросить совета, потому  что между ними и родителями – пропасть.

– Я не знаю что я люблю.  Я слишком молода, чтобы знать такие вещи. Я идеалистка – всегда могу сказать, что я ненавижу.

– Мой босс как-то сказал: «Полюби себя, иначе никто тебя не полюбит».

Бог мой, это как надо себя ненавидеть,  если тебе про любовь к себе твой собствееный босс напоминает? У моей Ребекки-Мегги в голове лапша. Нудлы, чтоб их.

– Как ты думаешь,  мне стоит заняться научной работой, или делать карьеру?

Я уже не пытаюсь давать советы,  просто киваю в такт речи. Ведь это же и есть лучший  способ разговаривать с девушкой? Да она, блин, по-английски говорит круче меня,  я еще и понимаю не все, но киваю вроде вовремя,  ее несет, как скорый поезд.  И вот я киваю,  а мы меж тем идем среди небоскребов, как по Зеленоградскому лесу, а небоскребы  проплывают мимо,  а за ними открывабтся еще небоскребы.

– Вот,  в этом ресторане готовят отличную еду,  только дорого получается.  – Что такое «дорого» для китайца, я пока не понял. Но судя по тому, нв каких машинах они редпочитают ездить по городу, это значит, что на «дорого» у меня не хватит денег.

–  А вот лучший суп с лапшой, который я пробовала в Шанхае – забегаловка два на три метра размером  расположена четко за входом в ресторан из предыдущего сюжета.  И я, не дрогнув лицом,  ем полную миску мерзкой жижи, в короторой плавает два километра  лапши и три ломтика холодной говядины.  Стоит меньше доллара и только этот факт обалденно способствует пищеварению.

Потом мы идем в Шанхай Тауэр и в баре на 54 этаже  я выпиваю два лонгайленда по 12 долларов каждый. Но смешано превосходно. Если бы каждый лонгайленд, который мне давали был бы вот так замешан,  я спокойно бы отсегивал за него по 12 баксов.  Мы говорим о счастье.

– По правде,  я никогда не была счастлива. Наверное потому, что я недостаточно ипытала. – я киваю, не что тут скажешь?

– Я ненавижу таких как ты! Тебя невозможно вывести из себя! — Ребекка злится,  с размаху втыкает сигарету мимо пепельницы,  раскленный кончик сигареты отскакивает от полированной поверхности стола, падает на синтетический ковер с длинным ворсом. В ковре образеуется аккуратное черное отверстие.

Продолжение следует

***

Тяньжине я примерно неделю с утра до вечера работал,  а в остальное время занимался изучением сложной системы взаимоотношений между Лерой и Серветом, Катей и Метином, Ирой и ее родителями а также между Леной и хозяином квартиры, адреса которой я так и не запомнил. Квартира расположена в квартале обшарпанных панельных домов через дорогу от университета, куда ребята ходят учить китайский. Все неуловимо напоминает Улан-батор. Прямо в на выхде из подъезда начинается небольшой крытый рынок. В самом здании рынка и вокруг него натыканы ларьки с едой.  Естественно,  что холодильник в нашем доме вечно пустой, а едим мы, в основном, то, что девушки приносят с рынка по дороге с занятий. И это ужасно Но про еду потом, а вот за пустой холодильник хочется сказать еще, что он китайский. Китайский – не значит плохой,  это значит он – не то, что вы думаете он есть на самом деле.  Холодит он хреново,  зато отлично греет комнату – о боковую стенку морозилки можно запросто обжечься. Но электричество стоит три копейки, поэтому всех все устраивает.

***

Китай удивляет постоянно. Здесь все вообще – не то, что вы про это думали раньше. Ну, я думал.  За одним исключением. Когда лет шесть тому назад мне пришлось провести ночь в квартале красных фонарей в Амстердаме, о чем даже есть отдельный пост,  то судьба распорядилась так так,  что тогда я впервые соприкоснулся с Китаем. Точнее, с запахом Китая. Потому что ночь я провел в тепле и уюте и отличной компании, удобно расположившись на дырке в тротуаре, из которой шел выхлоп от китайского ресторана. Я решил,  что в вентиляции сдохла крыса или голубь или что-то в этом духе,  маленькое и вонючее. Но делать было нечего,  на дороги и мосты Северной Венеции падал снег и адская трупная вонь была меньшим злом. Как результат, еще недели две все мои вещи,  я сам и все, что с нами так или иначе соприкасалось,  пахло давным-давно усопшим голубем.  Я так думал.  Но оказалось,  голуби тут не причем.  Хотя и голубей тут тоже едят. Вот как получилось,  что с 26 декабря 2005 года я на дух не переношу китайскую кухню. И, похоже, с этим уже ничего не поделать.  В остальном,  Китай – очень неплохое место.

– My people! – гордо произносит Робэ, каждый раз, когда они проходят мимо нас по тротурару.

Город второй день затянут промозглым туманом.  Мы неспеша идем в сторону центра. Я стараюсь сфотографировать оставшиеся после натовских бомбежек развалины министерства обороны. Развалины обнесены сплошным двухметровым забором,  который все портит.

– Вон, — Слободан показывает пальцем верх по улице. — Американское посольство. Когда футбольные фанаты в прошлый раз забросали их коктейлями молотова, они все выходящие  на улицу Князя Милоша окна заложили кирпичом.  Подходим ближе, действительно, все окна заделаны и покрашены той же самой однотонной краской, что и весь фасад.  Причем не заподлицо,  а так, что видно: да, вот тут вроде окно должно быть. Но окна нет и выглядит все это совершенно дико. Как глаза слепого. Человек смотрит сквозь тебя белесыми зрачками, стремное такое ощущение.  А по углам висят черные полусферы камер кругового обзора. И понятно сразу,  что это пустота сверлит тебя невидящими пустыми глазами. И видит все. И все про тебя знает.  Жуть, короче. И я понимаю, что я хочу это сфотать. Останаливаюсь возле припаркованной на обочине машины.  Неспеша меняю объектив, жду, когда проедет автобус. И тут я вижу, как по другой стороны улицы бежит от будки с охраной , размахивая руками какойто мужик.  И я так прикидываю, что это он мне машет и как бы ему очень не нравится моя идея сфотать смешное амеркиканское посольство.

– Ну, — говорю, — спокойно, чувак,  все будет хорошо. Дай мне только получше прицелиться.

И аккруратно делаю снимок: слепые глаза окон,  камеры кругового обзора , поникший в утреннем тумане звездно-полосатый флаг и искаженное страданием лицо охранника, который никак не может решить, что ему теперь со всем этим делать. По улице плотным потоком едут машины, я убираю фотоаппарат в сумку и спокойно ухожу по другой стороне . Меж тем народу у посольства становится все больше: выбежали из ворот спецназовцы в беретах, какойто чел снимает нас всех на камеру, еще один кричит что-то в рацию. Растрепанный охранник бросил свои попытки перебраться через улицу и теперь ласковыми взмахами руки зовет меня на свою сторону.

– Ага,  камеру только домой отнесу,  — сказал я, опуская на лицо капюшон куртки, и приветливо помахал пацанам в ответ.

– My people. –затравленно бормочет Эдвард, стараясь не поворачиваться в сторону видеокамеры у посольства.

– Сраные русские, — говорит Крис.

– Ему пофиг, — вступается за меня Робэ, — он не настоящий русский.

Перед прошлой своей кругосветкой Крис  четыре ночи подряд ровел перед русским посольством в Лондоне.

– Да ладно, — говорю, — это ты не видел очередь в британское посольство в Москве. Все честно.

На самом деле радости во всем этом визовом гиморе мало,  потому что Крис только что пришел из посольства Индии, где ему вежливо отказали и посоветовали обратиться в консульство в Лондоне или Дублине.  Потому что там ему, наверное, смогут помочь. Как гражданину Австралии.

– Нахрена мне в Дублин, если у меня самолет из Амстердама через неделю? – возмущается Крис.  С одной стороны смешно. С другой – не очень.

Хостел один в один похож на зеленоградскую Лабораторию 347.  Холодильник красного цвета. Оранжевые потертые стены, низенький столик. В колонках – классический плейлист: Ману Чао, Боб Мари и Скаталайтс.  Комната полна страннейшими личностями. Про Криса я уже сказал. Он четыре месяца как в Будапеште. Работает в хостеле и вроде бы даже получает зарплату. Кайл, красноглазая австралийка из Мельбурна, живет бесплатно, за это она три раза в день чистит сортир и пылесосит общую комнату. Кевин – голландец. Очень похож на раннего Прыгова: здоровенный лохматый блондин с  бородой.  Он тут уже две недели и очевидно собирается еще повисеть.

Утром в саду за домом обнаруживается классическая монгольская юрта.

– Летом тут легко может быть человек 150 народу, наш хостел – первый в Будапеште, – объясняет Крис. В юрте, понятное дело тоже живут. Чуть поодаль есть еще дастархан. Деревянный навес, ковры, подушки. Это для тех, кто любит свежий воздух.

Мы идем на фермерский рынок за завтраком. Берем кусок хлеба, грамм двести овечьего творога, полбатона печеночного паштета и что-то, очень  похожее на испанскую острую острую колбасу хоризо. Я клянусь вам, если боги когда-нибудь завтракают, то абсолютно точно среди всего прочего им подают печеночный паштет с фермерского рынка, который находится на пересечении улиц Hamszabegi и Tetenyi в Буде. Я сажусь работать. Красноглазая Кайл гремит посудой в ванной, Крис что-то пишет в блокнот. Тихо играет Кландестино.

Edward K. Robe’

Не буду повторять историю о том, как и почему мы не попали в Будапешт с первого раза. Если вкратце, нам было отказано в перевозке, после чего я подрался с автобусом. Автобус с поля битвы позорно ретировался. А мы, соответственно, остались на поле боя. На следущее утро, хлопнув по стаканчику портвейна, мы решили продолжать штурм. На этот раз поехали чешской автобусной компанией. Были определенные опасения насчет того, что у венгров мы в черном списке.  Сверху,  жирным шрифтом.

На автобус пришли заранее, покорно сдали весь шмот в багаж,  не грубили стюардессе,  не приставали к монашке на сиденье перед нами, не светили бутылки с вином и, в общем,  уже проехали Братиславу, когда у меня зазвонил телефон.

– Кто говорит?

– Слон.

Шутка. На самом деле не слон, а Рубен.  Он забыл ключи дома и  теперь не может попасть в квартиру. Боги, за что?!

В день,  когда я решил, наконец поехать подышать ветром странствий, наше чудо идет на работу без ключей. Я делаю глубокий вдох,  и весь автобус слышит,  что я думаю по поводу всего этого детского сада, в котором вселенское кармическое дерьмо  уготовило мне роль директора. Монашка спереди вздрагивает и прижимается к окну.

В общем, ситуация сильно напоминает безвыходную.  Даю Рубену телефон лендлорда,  учу правильным словам и обещаю если чо,  прислать ключи ДиЭйчЭлем. Завтра утром, потусуйся пока на районе. Попросить чтоли монашку помолиться за нас?

Через час все разрулено,  лэндлорд в германии, он звонит своему отцу,  отец посылает дворника, дворник пускает Рубена домой, Рубен заныривает под байковый пододеяльник и, испытывая приступ сильнейшей благодарности, пишет оттуда прочувствованную смску лендлорду.   Лендлорд не отвечает. Сука.

So, story time!