Акоголик и придурок! – полоборота вправо .
Алкоголик и придурок! — влево и вперед.

Меня никто не видит, в три ночи все чехи давно спят. Им, наверное, снится, как они завтра поедут на метро на работу. Вчера был понедельник, завтра будет вторник. Эта ночь никогда не кончится. И мы будем жить вечно, я это знаю абсолютно точно. По ограде забора скачет рыжая ночная белка. (Ночные белки вообще в природе есть? Есть у меня одна знакомая белка, и мне кажется, она вполне могла бы вести ночной образ жизни) Белка в две секунды преодолевает пять метров по забору, потом прыгает на дерево и исчезает в парке.

Окна моей квартиры на Польской смотрят прямо на парк. Ригровы сады – это лучшие закаты в Праге. Ригровы сады – это самый мягкий газон прямо перед моими окнами на четвертом этаже. Летним вечером просто невозможно пересечь парк и не встретить никого из моих знакомых с бутылкой вина. Или знакомых без вина. Но эти уже на пути в магазин. Потому что Ригровы сады – это лучшее место, чтобы пить вино на послеобеденном солнце, почитать для души Фромма или приготовиться у экзамену по теологии. И тот факт, что мой интернет добивает прямо до лужайки, реально вызывает у всех наших недетскую зависть.

Лена угощает меня сигаретой из оранжевой пачки Пэл-Мэла с большой черной надписью «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ». Когда я уезжал, такие пачки еще не делали, и поэтому для меня, привыкшего к «SMOKING KILLS», это все выглядит более интимно и как-то более по-домашнему. Я с отвращением затягиваюсь и делаю большой глоток из бутылки дешевого Ламбруско. Завтра Лена улетает обратно в Новосибирск и уже можно будет столько не пить . Сквозь едва распустившиеся кусты на склоне холма виден оранжевый диск закатного солнца, силуэт пражского замка и садящиеся в закат самолеты.

После концерта, когда мы сидим за длинным столом в баре Вагона, курим и пьем пиво, Алена и Катя хором читают мне стихи. Меня накрывает. Ведь они никогда не слышали Кландестино. Они моложе моих пионеров из шестого отряда в лагере Волна в 98м году. Они не ездили в поезде Москва – Севастополь и видели Коктебель только на фотографиях из семейного альбома. Но то, что они делают прямо сейчас – это очень круто. Наверное, гдето в 11м классе школы мой поезд проскочил развилку и мне больше не пришлось выбирать между летом в фанских горах и поэтическими вечерами в кафе Маяк. Я хочу открыть тетрать и писать, потому что это так объемно и так красиво, что нет никакой возможности просто слушать и смотреть. Но у меня никогда не было молескина, да и звать меня не Женя Махина, поэтому я стою и, прислонившись спиной к столу напротив, стараюсь запомнить. Но новые строфы накатывают волнами и исчезают в темноте бара под разряды рифм. Катя видит мое замешательство, запрокидывает голову, отбрасывает с лица прядку волос и нараспев декламирует:

Кто Вас любил восторженней, чем я?
Храни Вас Бог, храни Вас Бог, храни Вас Боже.
Стоят сады, стоят сады, стоят в ночах.
И Вы в садах, и Вы в садах стоите тоже.

Алена подхватывает и дальше они читают хором, причем одна немного отстает и поэтому получается в два голоса, как будто эхом в трубке телефона один голос отражается в другом.

Я вальсирую по Бланицкой. Бланицка пустынна. Внизу, у трамвайных путей, мигает желтым светом дежурный светофор. В ушах надрывается Шнур:

Страдаю, я по тебе страдаю,
Бухаю , десятый день бухаю

Ленинград прекрасен и через 10 дней, и через 20 лет. Пушкин с Блоком, понятное дело, прекрасны гораздо дольше, но только когда Пушкина читает Алена. А Блока читает Катя. Полоборота вправо. Влево и вперед. Дальше по Польской, и синяя линия парковочной зоны скачет по брусчатке вместе с духовой секцией Ленинграда.

Назавтра мне идти подавать отчеты в налоговую, обязательно зарегистрировать новую сумму ежемесячных платежей в пенсионном фонде и не забыть настроить интернет банк, чтобы все три миллиона переводов, которые мне надо делать каждый месяц за газ, электричество и интернет. И за квартиру, и в страховую и в налоговую. И за гараж и за телефон и за воду — происходили сами по себе еще полгода.

Потому что на прошлой неделе у нас в Праге началось лето, и мне уже абсолютно нет до всего до этого никакого дела.

– Ты Верочку Полозкову читал?

Отвечаю:

– Да, что-то такое припоминаю.

Он говорит:

– Вот послушай,  у меня аудио сборник есть, она САМА читает!  – И запускает Верочку.  Звонким голосом, под музыку, Верочка рваными рифмами, по-маяковски, клеймит,  припечатывает офисный планктон. На хлеб его мажет! Поет гимн свободе выбора,  зовет на баррикады внутри себя гражданской войны.

– Удивительно,  как сильно,  как мощно.  Я, когда ее слушаю,  я каждый раз для себя что-то новое открываю. Удивительная поэтесса,  послушай.

Я говорю ему:

– N, я тебя понимаю прекрасно,  но у меня так не получится.  Ну, тоесть я уверен, что Полозкова пишет охуенные стихи, но у меня не получится нормально воспринимать ее поэзию.

– Почему?

– Ну потому что мы как-то сидим с Ининым в Артефаке.  Входит Верочка. С Ирой, кажется, Завалеевой. Мы потом все вместе еще пошли к Косте на кухню и там напились и Высоцкого пели под Костю и под гитару. Да, так мы давно не виделись, привет – привет.  Пиво там, еще пиво. Какие-то люди входят,  верочкины контакты.  Она с ними здоровается говорит: “Вот, ребята,  познакомьтесь,  – это Костя и Петя, мои бывшие друзья”. Поэтому-то  когда ты Верочку слушаешь – там мощь и сила, и безупречное владение языком.  А я когда ее слушаю, я… — ну,  – я ее вижу.

Но все хорошо,  скоростные поезда ходят часто,  я сразу же вернулся обратно,  и в тот же день вписался в хостел в районе Чаннинг.

Я люблю хостелы. В хостеле ты никому ничего не должнен.  В хостеле все – путешественники. В хостеле есть вайфай.  В хостеле можно сожрать утром клаб седвич и при этом клаб седвич будет минимально оттдавать китайской уличной шнягой. Минимально – лучшее, что можно ожидать от еды в Китае.  Это как воспоминание о вчерашней пьянке. Что делал – не помнишь.  Но почему-то стыдно. Ну вот,  с легкой смесью отвращения и стыда ты ешь свой клаб седвич за три с половиной евро, открываешь компьютер,  запускаешь программу, которая работает в обход  великого китайского фаервола и обнаруживаешь,  что в Европе все еще спят.  Можно без помех поработать.  Или погулять по городу. Или пообщаться с народом. Я на семь часов впереди всех. А семь часов это – уйма времени.  По утрам в Шанхае обычно ясное небо, которое к обеду затягивается легкой дымкой смога. Смог не особо сильный. Верный признак смога – не хочется курить.  Значит,  в воздухе все, что надо, уже имеется. И дышать приятно, и деньги экономит.

– Когда мне исполнилось  три года, — говорит Ребекка, — я поняла, что мои родители бесполезны.

Отлично сказано. Я делаю пометку у себя в записной книжке.  Ребекка – китаянка. Живет в том же хостеле, что и я.  Не говорит в какой комнате,  не дает мне номер телефона, да и зовут ее не Ребекка. Зато она целый день таскает меня по ресторанам и платит за такси.  Я ем все, что мне дают, грех жаловаться. Но факт остается фактом:  мое мнение о китайской еде с 26 декабря 2005 года изменилось. Ничего не поделать,  я набиваю рот  лапшой и стараюсь вовремя кивать. Мне изливают душу.

– Мой отец – размазня, — говорит Мегги, — у него нет целей в жизни,кроме как отравлять мне существование.

Сегодня Ребекка – Мегги.  Мне везет на людей с бардаком в голове,  но это – предел мечтаний! Ядерный взрыв.  Мне кажется, в Китае растет поколение с пиздецом в голове. Они образованы, они говорят на нескольких языках. Но в мире вокруг них слишком много вещей, которые не поддаются объяснению. И не у кого спросить совета, потому  что между ними и родителями – пропасть.

– Я не знаю что я люблю.  Я слишком молода, чтобы знать такие вещи. Я идеалистка – всегда могу сказать, что я ненавижу.

– Мой босс как-то сказал: «Полюби себя, иначе никто тебя не полюбит».

Бог мой, это как надо себя ненавидеть,  если тебе про любовь к себе твой собствееный босс напоминает? У моей Ребекки-Мегги в голове лапша. Нудлы, чтоб их.

– Как ты думаешь,  мне стоит заняться научной работой, или делать карьеру?

Я уже не пытаюсь давать советы,  просто киваю в такт речи. Ведь это же и есть лучший  способ разговаривать с девушкой? Да она, блин, по-английски говорит круче меня,  я еще и понимаю не все, но киваю вроде вовремя,  ее несет, как скорый поезд.  И вот я киваю,  а мы меж тем идем среди небоскребов, как по Зеленоградскому лесу, а небоскребы  проплывают мимо,  а за ними открывабтся еще небоскребы.

– Вот,  в этом ресторане готовят отличную еду,  только дорого получается.  – Что такое «дорого» для китайца, я пока не понял. Но судя по тому, нв каких машинах они редпочитают ездить по городу, это значит, что на «дорого» у меня не хватит денег.

–  А вот лучший суп с лапшой, который я пробовала в Шанхае – забегаловка два на три метра размером  расположена четко за входом в ресторан из предыдущего сюжета.  И я, не дрогнув лицом,  ем полную миску мерзкой жижи, в короторой плавает два километра  лапши и три ломтика холодной говядины.  Стоит меньше доллара и только этот факт обалденно способствует пищеварению.

Потом мы идем в Шанхай Тауэр и в баре на 54 этаже  я выпиваю два лонгайленда по 12 долларов каждый. Но смешано превосходно. Если бы каждый лонгайленд, который мне давали был бы вот так замешан,  я спокойно бы отсегивал за него по 12 баксов.  Мы говорим о счастье.

– По правде,  я никогда не была счастлива. Наверное потому, что я недостаточно ипытала. – я киваю, не что тут скажешь?

– Я ненавижу таких как ты! Тебя невозможно вывести из себя! — Ребекка злится,  с размаху втыкает сигарету мимо пепельницы,  раскленный кончик сигареты отскакивает от полированной поверхности стола, падает на синтетический ковер с длинным ворсом. В ковре образеуется аккуратное черное отверстие.

Продолжение следует

***

Тяньжине я примерно неделю с утра до вечера работал,  а в остальное время занимался изучением сложной системы взаимоотношений между Лерой и Серветом, Катей и Метином, Ирой и ее родителями а также между Леной и хозяином квартиры, адреса которой я так и не запомнил. Квартира расположена в квартале обшарпанных панельных домов через дорогу от университета, куда ребята ходят учить китайский. Все неуловимо напоминает Улан-батор. Прямо в на выхде из подъезда начинается небольшой крытый рынок. В самом здании рынка и вокруг него натыканы ларьки с едой.  Естественно,  что холодильник в нашем доме вечно пустой, а едим мы, в основном, то, что девушки приносят с рынка по дороге с занятий. И это ужасно Но про еду потом, а вот за пустой холодильник хочется сказать еще, что он китайский. Китайский – не значит плохой,  это значит он – не то, что вы думаете он есть на самом деле.  Холодит он хреново,  зато отлично греет комнату – о боковую стенку морозилки можно запросто обжечься. Но электричество стоит три копейки, поэтому всех все устраивает.

***

Китай удивляет постоянно. Здесь все вообще – не то, что вы про это думали раньше. Ну, я думал.  За одним исключением. Когда лет шесть тому назад мне пришлось провести ночь в квартале красных фонарей в Амстердаме, о чем даже есть отдельный пост,  то судьба распорядилась так так,  что тогда я впервые соприкоснулся с Китаем. Точнее, с запахом Китая. Потому что ночь я провел в тепле и уюте и отличной компании, удобно расположившись на дырке в тротуаре, из которой шел выхлоп от китайского ресторана. Я решил,  что в вентиляции сдохла крыса или голубь или что-то в этом духе,  маленькое и вонючее. Но делать было нечего,  на дороги и мосты Северной Венеции падал снег и адская трупная вонь была меньшим злом. Как результат, еще недели две все мои вещи,  я сам и все, что с нами так или иначе соприкасалось,  пахло давным-давно усопшим голубем.  Я так думал.  Но оказалось,  голуби тут не причем.  Хотя и голубей тут тоже едят. Вот как получилось,  что с 26 декабря 2005 года я на дух не переношу китайскую кухню. И, похоже, с этим уже ничего не поделать.  В остальном,  Китай – очень неплохое место.

– My people! – гордо произносит Робэ, каждый раз, когда они проходят мимо нас по тротурару.

Город второй день затянут промозглым туманом.  Мы неспеша идем в сторону центра. Я стараюсь сфотографировать оставшиеся после натовских бомбежек развалины министерства обороны. Развалины обнесены сплошным двухметровым забором,  который все портит.

– Вон, — Слободан показывает пальцем верх по улице. — Американское посольство. Когда футбольные фанаты в прошлый раз забросали их коктейлями молотова, они все выходящие  на улицу Князя Милоша окна заложили кирпичом.  Подходим ближе, действительно, все окна заделаны и покрашены той же самой однотонной краской, что и весь фасад.  Причем не заподлицо,  а так, что видно: да, вот тут вроде окно должно быть. Но окна нет и выглядит все это совершенно дико. Как глаза слепого. Человек смотрит сквозь тебя белесыми зрачками, стремное такое ощущение.  А по углам висят черные полусферы камер кругового обзора. И понятно сразу,  что это пустота сверлит тебя невидящими пустыми глазами. И видит все. И все про тебя знает.  Жуть, короче. И я понимаю, что я хочу это сфотать. Останаливаюсь возле припаркованной на обочине машины.  Неспеша меняю объектив, жду, когда проедет автобус. И тут я вижу, как по другой стороны улицы бежит от будки с охраной , размахивая руками какойто мужик.  И я так прикидываю, что это он мне машет и как бы ему очень не нравится моя идея сфотать смешное амеркиканское посольство.

– Ну, — говорю, — спокойно, чувак,  все будет хорошо. Дай мне только получше прицелиться.

И аккруратно делаю снимок: слепые глаза окон,  камеры кругового обзора , поникший в утреннем тумане звездно-полосатый флаг и искаженное страданием лицо охранника, который никак не может решить, что ему теперь со всем этим делать. По улице плотным потоком едут машины, я убираю фотоаппарат в сумку и спокойно ухожу по другой стороне . Меж тем народу у посольства становится все больше: выбежали из ворот спецназовцы в беретах, какойто чел снимает нас всех на камеру, еще один кричит что-то в рацию. Растрепанный охранник бросил свои попытки перебраться через улицу и теперь ласковыми взмахами руки зовет меня на свою сторону.

– Ага,  камеру только домой отнесу,  — сказал я, опуская на лицо капюшон куртки, и приветливо помахал пацанам в ответ.

– My people. –затравленно бормочет Эдвард, стараясь не поворачиваться в сторону видеокамеры у посольства.